Глава 1. Ахеменидо-скифское время

В печатной версии книги данная информация занимает страницы 28-48.

Глава 1. АХЕМЕНИДО-СКИФСКОЕ ВРЕМЯ (VII–VI вв. — IV–III вв. до н.э.)

Она явилась зрима, благая Ардви-Сура,
Прекрасной юной девой, могучею и cтройной…
В наряде с рукавами, расшитом, золотóм…
А талию стянула она, чтоб грудь казалась
Высокой и тугой.
Надела диадему благая Ардви-Сура,
Стозвездную, златую, подобьем колеснице,
Украшенную лентами с красивым ободком.
Бобровую накидку надела Ардви-Сура
Из шкур трехсот бобрих…
Так сделанную, чтобы смотрящему казалась
Она покрытой золотом и полной серебром.

Авеста. Яшт V.30.126–129

Эпоха, которой посвящена эта глава, принципиально важна для истории иранского этнокультурного мира. Некоторые основные ее особенности надо учитывать при рассмотрении костюма.

Во-первых, в это время иранский мир достиг максимального территориального расширения. Носители древнеиранских языков предположительно занимали огромную территорию от Тувы, Западной Монголии и верховьев Хуанхэ на востоке до гор иранского Курдистана, устья Дуная и Западной Украины на западе, Персидского залива и долины р. Инд на юге. Это означало, что ираноязычные народы находились в тесном контакте как с древними культурами Северного Китая, Месопотамии, Закавказья и Балкан, так и с племенами лесной и лесостепной зон Евразии.

Во-вторых, возникшая в 550 г. до н.э. в Иране первая в истории человечества «мировая» держава персидского клана Ахеменидов долгое время пыталась (и не без успеха) поставить под свой контроль как родственные оседлые и кочевые ираноязычные этносы Средней Aзии (Западного Туркестана), Среднего Востока и Европы, так и Месопотамию, Сирию, Египет, Малую Азию, Грецию и Западную Индию. Она оказала большое и разностороннее культурное влияние не только на эти страны, но и на территории, подчас не входившие официально в ее состав.

В-третьих, в предскифский период (около 3 тыс. лет назад) в пределах Великого евразийского Пояса Степей начал формироваться оригинальный тип кочевого хозяйства, связанный в основном с выпасом овец. Технически кочевание стало возможно после освоения верховой езды на лошади (появление уздечки и мягкого седла), возникновения новых типов разборных или передвижных жилищ и изменившегося cостава стад (с преобладанием овец и лошадей, способных зимой самостоятельно добывать корм из-под снега). Кочевой образ жизни (когда каждый мужчина был именно всадником) давал большие преимущества и во время войн с соседями-земледельцами. Поэтому изучаемый период сопровождался активной военной экспансией кочевников в разных частях Евразии — от Китая до стран Ближнего Востока и даже до Центральной Европы. Почти все кочевники степной Евразии (кроме самых восточных окраин — части Монголии, Маньчжурии) в раннее время были, вероятно, ираноязычными. Кочевники этого времени создают и первые крупные государства («Великая Скифия» на Украине). Данный период — признанная эпоха расцвета кочевых обществ евразийских степей, что не могло не получить отражения и в костюме.

В-четвертых, большую роль в развитии культуры западных районов иранского мира сыграли контакты с греческими колонистами. Греческая цивилизация, достигшая в VI–IV вв. до н.э. своего расцвета, дала притягательные примеры выдающегося по художественному уровню изобразительного искусства, высокой приспособляемости ко вкусам многочисленных «варварских» заказчиков, обеспечила серийное производство высококачественных тканей и ювелирных изделий.

В-пятых, в скифское время стала формироваться международная трансевразийская караванная торговля (в евразийских степях по линии восток–запад пролегал магистральный торговый путь, упомянутый Геродотом: Hist. IV.24). Предпосылки для ее возникновения формировались еще в эпоху бронзы (см., например: Kuzmina 2001, p. 16–17). Несомненно, эта торговля в ряде регионов способствовала распространению импортных тканей, некоторых мелких аксессуаров костюма и т.п.

Наиболее ранняя из хорошо документируемых (но, увы, численно крайне незначительная и потому не претендующая на широкие обобщения) серия из трех комплектов парадного костюма иранской знати обнаружена недавно в Туве (могилы 5 и 13а в кургане Аржан 2) (Čugunov, Parzinger, Nagler 2003; 2010; Аржан 2004) и датируется второй половиной VII в. до н.э.

Костюм многих крупных ираноязычных народов-данников, проживавших на востоке персидской империи Ахеменидов нам известен только по изображениям (лишь мужчин) в Персеполе / Парса и находящихся неподалеку скальных гробницах царей в Накш-и Рустаме (см. например: Wasler 1966, pl. 1; Tourovets 2001, figs. 3-8). Это парфяне (не путать их с более поздними парнами-парфянами!), арейи, арахоты, дранги, согдийцы, саки-тиграхауда. Понятно, что эти схематичные и стереотипные образы никак не передают реального богатства костюма (они внешне вообще почти не отличаются от разных групп собственно персов, кроме сложной чалмы у арахотов и очень высоких островерхих шапок с назатыльником у тиграхауда). Почти отсутствуют собственные изображения (как и остатки реального костюма хорошей сохранности), кроме тех же схематичных фигур данников, у бактрийцев и у саков-хаумаварга (если допустить, что к последним относились и кочевники Семиречья у нынешего г. Алматы).

Рассмотрим теперь в специальных разделах костюмные комплексы отдельных, наиболее полно и разнообразно документированных в плане костюма народов ахеменидо-скифского времени.

Глава 1.

1.1. Персы

История изучения костюма

Оригинальный и эффектный парадный костюм державы Ахеменидов издавна привлекал к себе внимание ученых. Поэтому литература, затрагивающая данную тему, довольно обширна (хотя она не может сравниться, например, с перечнем одних лишь специальных работ по скифскому костюму).

Из наиболее крупных работ отмечу диссертацию Г. Шоппы «Изображения персов в греческом искусстве от истоков до эллинизма» (Shoppa 1933), разделы книги Стефана Биттнера «Одежда и вооружение персидских воинов времени Ахеменидов», содержащей также хорошо подобранный иллюстративный материал (Bittner 1985, Taf. 2–42) и весьма обширный очерк (объемом в целых 12–13 страниц (!), из которых, правда, более половины занимают иллюстрации) по костюму знати Ахеменидской империи в целом, написанный Али Шапуром Шахбази для «Encyclopaedia Iranica» (Shahbazi 1992) (ранее такие краткие описания давались и в других обобщающих изданиях; см., например: Houston 1955; Goetze 1967). Отметим также раздел «Kleidung, Tracht, Masken» в библиографическом томе по империи Ахеменидов (Weber, Wieshöfer 1996, S. 376–378). Особого обсуждения заслуживает попытка польского исследователя Н. Секунды доказать особую роль Элама в оформлении придворного костюма на раннем этапе (Sekunda 2010).

Весьма важной задачей считается установление критериев вычленения в парадном костюме Ахеменидов «исконно персидского» комплекса от воспринятого позже в Западном Иране «аншано-эламского» и особенно мидийского компонентов (см. прежде всего: Горелик 1985, с. 36–39, 41, 43; Calmeyer 1988; Горелик 1997, с. 13–14). Особо следует отметить краткие, но логически стройные статьи М.В. Горелика с достаточно детальной систематизацией элементов костюма.

В ряде публикаций рассматривались этимология древнеи среднеперсидских терминов, относящихся к головным уборам, плечевой и поясной одежде, и характер использования терминов античными авторами (см., например: Gow 1928; Widengren 1956; Hinz 1969, S. 70–72).

Достаточно много внимания уделялось отдельным предметам плечевой одежды Ахеменидов, особенно мужской, в частности знаменитой парадной шубе kandys (Thompson 1965; Linders 1984; Шильц 1986; частично также: Knauer 1978), плечевой одежде эламо-аншанского облика (Roes 1951; Peck 1972; Stronach 1987). Есть и специальная статья о женской плечевой одежде (Goldman 1991).

Имеется серия статей, посвященных и другим элементам костюма: головным уборам — мужским (Baldershofen-Netliczka 1921) и женским (Кузьмина 1979; Carder 1981; 1983), золотой диадеме (Кузьмина 1977) и коронам (Calmeyer 1977, Henkelman 1995-1996), головным уборам tyara и прическам царей (Borchardt 1983), некоторым другим типам уборов (Gall 1974); поясам (частично: Calmeyer 1987) и использованию персидскими воинами тканых поясов-кушаков (Jamazdech 1987), обуви красного цвета (Calmeyer 1989). Отмечу также публикации по такому аксессуару, как фибулы (Bittel 1964; Ghirshman 1964; Muscarella 1967). Имеются небольшие разделы по ахеменидскому костюму и в популярных обобщающих изданиях по истории мирового костюма, в том числе — в российских (см., например: Мерцалова 1993, с. 51–58).

Однако системная и достаточно полная (наподобие этнографических, с детальным описанием силуэта и системы декора) характеристика парадного костюма ахеменидской знати еще не дана. Большинство обобщающих очерков рассматривают фактически лишь один из аспектов этой сложной темы. Так, С. Биттнер характеризует костюм мужчин-воинов; М.В. Горелик сконцентрировал внимание, прежде всего, на парадном мужском костюме «собственно персидского» происхождения, уделив ему более трех страниц (Горелик 1985, с. 36–37, 39, 41, 43). Очерк А.Ш. Шахбази содержит ряд ценных наблюдений; но он нуждается в существенных дополнениях и уточнениях. Дело в том, что его классификация костюма основана не на какой-нибудь определенной проработанной системе описания силуэта, декора и аксессуаров, а на суммировании разных подходов предшественников (что, впрочем, частично оправдано для жанра энциклопедии). В его классификацию элементов костюма имперской элиты в ряде случаев неожиданно включены специфические элементы таких второстепенных народов-данников, как сагартии, арахоты и бактрийцы. Для А.Ш. Шахбази характерно не вполне корректное привлечение для реконструкции собственно персидской одежды, например, находок предметов местного костюма из Горного Алтая (Shahbazi 1992, p. 729, 733, 736; fig. 54–55, 60; pl. LX, LXV–LXVI).

В связи с нашей темой представляют интерес общие работы по ахеменидскому искусству в целом (см., например: Shamandt-Besserat 1978; Boardman 2000), по антропоморфным изображениям в иранском искусстве (Farcas 1974; Hisks 1975; Roaf 1983; Azarpay 1994) и по изображениям женщин (Spycket 1980; отчасти Pomeroy 1984; Brosius 1996; Daems 2001).

Здесь нет необходимости дублировать многие ценные наблюдения и выводы предшественников.

Я предпочту остановиться в этом разделе именно на детальной системной характеристике отдельных элементов костюма. Ряд важных аспектов истории и знаковых функций персидского костюмного комплекса (влияние на другие этносы, социальные различия, характер дипломатических даров и царских костюмных наград, использование в различных ритуалах и др.) рассматривается (как и в отношении других народов) в главе 4.

Источники

Источники по костюму персидской знати эпохи Ахеменидов велики по объему и весьма разнообразны по характеру.

Уникальность раннеперсидского этнического комплекса костюма заключается в том, что в его характеристике важную роль играют не только данные археологии, но и весьма обильные сведения письменных источников. Интерес греческих (и отчасти — более поздних римских) авторов к персидскому костюму ярко проявился в связи с греко-персидскими войнами и в еще большей степени — с персидским походом Александра Великого. Этнографически весьма точные и разносторонние характеристики несут и определенную этическую нагрузку (первоначально преобладало противопоставление скромности и умеренности облика «цивилизованных» эллинов вычурной роскоши и «неестественным» формам одеяний восточных «варваров»; постепенно оно стало сменяться отдельными заимствованиями, завистью к красоте используемых тканей и комфорту: см. подробнее в главе 4.1). Разумеется, античных авторов привлекал прежде всего яркий и роскошный костюм знати (ценный и с точки зрения добычи). Об одежде мужчин-простолюдинов мы находим лишь редкие, краткие обмолвки (Her. Hist. I. 71; VI. 19; Strabo. Geogr. XV.3.19). Даже к IV в. до н.э. она, видимо, была в среднем скромнее, чем у мидийцев (ср.: Xen. Kyr. II. 3.2).

Наиболее ценны для изучения костюма сведения из такого оригинального, часто критикуемого по причине заведомой недостоверности источника, как «Воспитание Кира» Ксенофонта, а также из «Истории» Геродота, «Истории Александра» Курция Руфа, «Александра» и «Артаксеркса» Плутарха и «Пест­рых рассказов» Элиана. Ряд важных фактов сообщается также в «Истории» Геродота (см., например: Nöldeke 1923), «Географии» Страбона, «Походе Александра» Арриана, «Персах» Эсхила (см.: Gow 1928), «Анабазисе» Ксенофонта и «Исторической библиотеке» Диодора Сицилийского. Интересные сведения (не противоречащие другим источникам) содержатся также в библейской книге «Есфирь». Приходится сожалеть о том, что такие важные для нас сочинения, как «Персидская история» Ктесия и несколько более поздняя история персов Динона из Колофона, а также поэма Гераклида из Киме «Царство Камбиза и Дария», дошли до нас лишь в небольших фрагментах. Важно также упомнание «эламских одежд» на царе при возведении наследника-Камбиза в должность наместника Вавилонии в 538 г. до н.э. («хроника Набонида»).

Ксенофонтовская «Киропедия» действительно полна совершенно фантастических версий обстоятельств создания Персидской державы и мнимых деталей биографии ее основателя — Кира II, длинных надуманных монологов главных действующих лиц; она, безусловно, целиком подчинена идее создания образа идеального правителя и благородного реформатора (Xenophon 2004). Однако Ксенофонт, сам долго живший в Персии и прекрасно знакомый с бытом местной аристократии, насколько я могу судить, ни разу не допустил явных погрешностей при описании персидского костюма и его аксессуаров. (Во всяком случае, не удается обнаружить никаких расхождений с известными по изображениям реалиями и со сведениями по ираноязычным народам этого времени в целом.)

¹ Прежде многие такие фигурки ошибочно датировались более ранним временем и считались свидетельством скифских походов на Ближний Восток (см.: Ильинская 1982; ср.: Яценко 2004в, с. 294). В большой серии таких терракот из Мемфиса IV в. до н.э., видимо, изображены не только персы, но и служившие в армии ираноязычные кочевники Средней Азии (см. Вертиенко 2010а).

Один из наиболее важных источников — рельефы дворцов в Персеполе (по-персидски — Парса) (см.: Schmidt 1953; 1970; Walser 1966; 1980; Tilia 1972; 1978; Shahbazi 1976; Roaf 1983; Nazmjoo 2004), различные изображения одной из царских резиденций — Суз, в том числе знаменитые полихромные изображения «гвардейцев» на изразцах кирпичной кладки (см., например: Dieulafoy 1890; 1893; Caubet, Muscarella 1992; Andre-Salvini 2000) и статуя Дария I (Luschey 1979, Abb. 4-5, рельеф Дария I (521–486) в Бехистуне/Бисутуне (Luschey 1968), рельеф на его и Артаксеркса I скальных гробницах в Накш-и Рустаме. В последнем случае символическое изображение трона Империи, поддерживаемого представителями 23 основных входящих в нее народов, позволяет сравнить костюм знатных мужчин-персов и соседних этносов (Walser 1966, pl. 1) (схема декора этой гробницы копировалась в более поздних гробницах царей в том же Накш-и Рустаме и Персеполе) и подножие двух египетских статуй Дария I у входа во дворец в Сузах с изображением покоренных коленопреклоненных народов с их именами (Kervran, Stronach, Vallat, Yoyotte 1972; Roaf 1974; The Splendour 2001, fig. on p. 186). Более проблематична в ряде случаев этническая атрибуция представителей неподписанных народов на изображениях времен Дария I и Ксеркса в Стоколонном зале и на лестницах Ападаны — зала на 10 000 человек в Персеполе (Walser 1966, Abb. 5-6; см. сводную таблицу П. Кальмеера по разным памятникам: Calmeyer 1983, p. 154). Ряд интересных костюмных деталей содержат высеченные в камне рельефы из Малой Азии со сценами «банкетов» и др. (см. прежде всего: Akurgal 1961; 1966; 1987; Borchhardt 1968; Dentzer 1969; Bernard 1969; Shahbazi 1975; Donceel-Voûte 1984; Moorey 1988, pl. 43, 45). В их числе — «стела Камини», где нераспашной sarapis хорошо передан спереди (Bivar 1959, pl. 1). Женские изображения в парадной одежде известны на костяных статуэтках из Суз (Amiet 1972). Глиняные фигурки персидских идольчиков-всадников из разных пунктов Империи ценны своей детальной проработкой головных уборов¹.

В имперском искусстве периода правления Артаксеркса II весьма значима антропоморфизация важнейшей богини плодородия — Анахиты (см., например: Levit-Tawil 1992). На разных изображениях она представлена в различных головных уборах, но при этом всегда с косами. В «Ардвисур-яште» Авесты имеется описание, видимо, одной из ее ранних статуй. Многие рельефные изображения царей и одна фигура Ахура Мазды сохранили следы раскраски (в Персеполе иногда даже шнурки царских туфель подчеркивались цветным контуром) (Schmidt 1953, p. 116; 1970, p. 80; Lerner 1973; 1979; Linders 1978, p. 31–69); интересен в этом плане и рельеф со сценой «банкета» из Элмали (Starr 1977, p. 82–83).

Очень ценным источником для нашей темы следует считать изображения персов в памятниках искусства независимой от Ахеменидов части Греции. Они представлены в греческой (прежде всего — афинской) вазовой живописи, глиптике, в декоре афинского Парфенона (Collington 1912; Schoppa 1933; Bovon 1963; Starr 1977; Wesenberg 1983; Schmidt 1984; Root 1985; Gauer 1988; Castriota 1995; Miller 1995). Интересны расписной саркофаг около 500 г. до н.э. из Клазомен со сценами битвы греческих гоплитов с конными персами (Pottier 1892, fig. 2) и более поздние костяные пластины ларца из Деметриас (Македония) со сценами из дворцовой жизни сатрапа (Dentzer 1969, fig. 7–8).

² Сопоставление с деталями вполне достоверных изображений персов и в том числе этнографически очень ценная и корректная передача оформления низа штанов (см. ниже) не позволяет мне отрицать информативную значимость данного изображения, как это делалось А. Гоу (Gow 1928, p. 148).

В греческом искусстве мифическим амазонкам (см., например: Bothmer 1957, pl. LXXVII, 1; LXXX, 1, 3; Tyrell 1984; Knauer 1992, figs. 6-7; Шауб 1993) также придавались отдельные этнографические черты персидского костюма, часто (как я надеюсь показать ниже) довольно точные (ср. Raeck 1981; Cohen 2000; Veness 2002; Тюхтина, Котин, Прокопенко 2009, с. 103), которые считались, среди прочего, служительницами малоазийской Афродиты Эфесской (Шауб 2010, с. 11). Долгое время это смущало многих исследователей, видевших даже и во вполне достоверных изображениях собственно персов лишь неких стилизованных «условных варваров». Даже жители далекой столицы Боспорского царства — Пантикапея, видимо, заказывали афинскому вазописцу Ксенофанту (Скржинская 1999, с. 127) не только фантастические композиции и сцены охоты персов, но также изображения вполне реальных персидских царей — Кира Великого, Дария I, современного им сатрапа Сирии Абракома и др. (Tiverios 1997, S. 270). Весьма ценно изображение царя на троне на так называемом «кратере Дария» или «вазе персов» середины или конца IV в. до н.э. (высота 1,15 м, четыре яруса росписей) из Национального археологического музея в Неаполе (найден в Canosa di Puglia, Апулия) (Mauri 1957, p. 143; Hinz 1975, fig. 45; Maulucci 1988, p. 140) (рис. 12в). Здесь Дарий в окружении советников слушает стоящего перед ним путешественника; многие детали убеждают в достоверной передаче костюма².

Очень ценным в плане этнографии представляется изображение Париса в персидском костюме на краснофигурной пелике керческого стиля ок. 330 г. до н.э. в Музее П. Гетти (Towne-Markus 1997, p. 56).

Среди выдающихся памятников конца IV в. до н.э., с этнографической точностью изображающих одежду персидских воинов вскоре после гибели империи Ахеменидов, следует назвать прототип римской мозаики из Помпей со сценой встречи Александра Великого и Дария III в сражении у Исса в октябре 333 г. до н.э. (Winter 1909; Andreal 1959) (рис. 4) и мраморный, так называемый «саркофаг Александра» из финикийского Сидона, в действительности принадлежавший местному царю Абдалониму (Winter 1912; Kleemann 1958; Schefold 1968; Graeve 1972; Cohn 1997) (рис. 8-8.1). На последнем даже мельчайшие детали переданы с очень большой точностью (например, мелкие подробности сцены царской аудиенции на одном из боевых щитов: Brosius 2010, fig. 13.5). Предположительно оба памятника восходят к живописному полотну, написанному около 317 г. до н.э. Филоксеном из Эретрии по заказу Кассандра Македонского (316–298). Интересны некоторые детали скульптуры мертвого перса в серии четырех скульптур из Пергама начала II в. до н.э., хранящихся в Археологическом музее в Неаполе (колл. Фарнезе) (Maulucci 1988, p. 33).

Весьма информативны серебряные «рога» для вина — ритоны с антропоморфными изображениями, найденные в Эребуни/Ереване (Аракелян 1971; Tresori 1987, Nos 67–68), и большая серия печатей (обычно халцедоновых) и вставок перстней, где наиболее ценны для нас изображения знатных женщин (см., например: Porada 1948; Boardman 1970; Nikulina 1971), мужские же фигуры царей или божеств одеты достаточно стереотипно.

³ Между тем с середины 70-х годов Е.Е. Кузьмина, затем В.И. Сарианиди и Г.М. Майтдинова склонны считать костюм персонажей на вещах этого клада этническим бактрийским, поскольку он найден на территории Бактрии. К сожалению, этими авторами не была предъявлена развернутая аргументация данной версии (см. последние работы такого рода: Майтдинова 1991а, с. 106–107; 2003, с. 115, 174). Хотя позже К. Абдуллаев и Е. Баданова опубликовали большую статью под названием «Бактрийская одежда в ахеменидский период» (Abdullaev, Badanova 1998, p. 196–209), новой аргументации она почти не содержит, и наши достоверные знания об этническом костюме бактрийцев остаются крайне отрывочными и противоречивыми. Одежда бактрийцев-данников (очень широкие штаны, высокие сапоги, головная повязка с убранным внутрь концом: Горелик 1985, табл. III, 3) не имеет сколько-нибудь точных аналогов ни на предметах Амударьинского клада, ни на остальных персо-мидийских памятниках. Единственное упоминание об их мужских головных уборах («похожи на мидийские», которые у последних названы mitra и о которых мы ничего достоверного не знаем, кроме того, что они делались не из войлока — см. ниже) крайне невнятно (Her. Hist. VII.64). Невнятно и схематичное изображение местного слуги-простолюдина, ведущего верблюда, из святилища Тахти-Сангин. Единственный персонаж, которого с некоторой долей вероятности можно считать бактрийцем, в Амударьинском кладе представлен на пластине № 84 (точная прорисовка опубликована недавно: Curtis, Searight 2003, fig. 5, 41). У него видим уникальные элементы костюма: куртку с двумя лацканами и складчатым подолом и облегающий голову убор с высоким складчатым коническим верхом, венчаемым трилистником (рис. 1, 29а). Одеяние женщины на пластине № 94 прорисовано в статье К. Абдуллаева и Е. Бадановой с ошибками: у нее не распашная спереди юбка, как показано там, а достаточно обычное для персиянок платье в крупных вертикальных складках ниже пояса (Curtis, Searight 2003, fig. 6, 43; ср.: Abdullaev, Badanova 1998, fig. 16, 1). Местная богиня представлена на фрагменте терракоты из Зар-Тепе: на ней накинут кандис (который женщины-персиянки не носили — см. ниже), а пояс имеет крупную пряжку в форме ромба (Abdullaev, Badanova 1998, fig. 18). В целом приходится констатировать, что об одежде бактрийцев VI–IV вв. до н.э. мы по-прежнему почти ничего достоверного не знаем.

Среди золотых и серебряных изделий Империи (Amandry 1958; 1963; McKeon 1973; Ambruster 2010), в том числе с изображениями персов в парадной одежде (возможно, и нескольких жрецов), очень значима группа, происходящая из храмовой сокровищницы в Бактрийской сатрапии (так называемый Амударьинский клад или клад Окса) (Dalton 1964; Зеймаль 1979; Oxus 2003: Curtis, Searight 2003, fig. 2–6 — с наиболее точными прорисовками вотивных пластин Энн Сирайт) и из священных пещер вроде Кальмакарры (см., например, Henkelman 2003, S. 214-215). В Амударьинском кладе особенно обилен костюмный материал на 44 посвятительных пластинах из золота (с добавками серебра и меди), детально рассмотренных Дж. Куртисом. Есть много оснований считать, что они сделаны в Бактрии из местного золотого песка (Литвинский 2004). Здесь обычно (за двумя исключениями) представлены мужчины в однотипном костюме: в головных уборах «тиара», нераспашной одежде до колен (в трех случаях поверх нее наброшен парадный халат «кандис»), узких штанах, тканом поясе с короткими или длинными концами и туфлях. Дамы на пластинах — с косами или короткой прической, в складчатых юбках и рубахах с резко расширяющимися рукавами. Все эти элементы (вплоть до мелких деталей декора), как будет показано ниже, имеют точные аналогии и на других собственно персидских памятниках, что неудивительно, так как в этой богатой сатрапии проживало немало знатных парсов³. Мужчины на вотивных пластинах с пучком прутьев (barsom) в руке лишь в двух случаях укрывают повязкой рот или рот и нос (№ 48, 70 по Дальтону; Curtis, Searight 2003, fig. 2, 1, fig. 4, 24); при этом оба вооружены коротким мечом-акинаком. Их одежда ничем не отличается от известной у светских лиц. Вместе с тем это не препятствие для жреческой атрибуции данных персонажей, в частности — как особой группы жрецов-воинов (Yoazdathregar) (ср.: ibid., note 17). Среди другой группы мужчин (держащих в руке стилизованный цветок лотоса) также есть вооруженные — копьем (№ 74) или кинжалом (№ 49) (ibid., fig. 4, 25, fig. 5, 37).

Подобные Амударьинскому кладу, но гораздо более богатые приношения из храмовой сокровищницы (около 3000 золотых вещей) были найдены в 1993 г. в Северном Афганистане на р. Пяндж, приобретены японским музеем Михо (г. Сигараки) и пока опубликованы лишь частично (Пичикян 1998; Treasors 2002, Nos 48–89). Экспертиза их подлинности в полном объеме еще предстоит. Богатейший клад золотых изделий (более 1100 экземпляров) из Пасаргад, укрытый в царском саду перед взятием города войсками Александра Великого весной 330 г. до н.э. (Stronach 1965; 1978, p. 168–177), содержал главным образом разнообразные костюмные аксессуары одной знатной дамы. Золотые аксессуары костюма представлены также в кладе из дворца Воуни на Кипре (Gjerstad 1937, pl. 90–92).

По сей день уникально погребение знатного перса неясного пола второй трети IV в. до н.э., раскопанное Ж. де Морганом в бронзовом саркофаге в цитадели Суз в феврале 1901 г. Здесь встречен полный набор роскошных золотых аксессуаров, инкрустированных самоцветами (Morgan 1905, p. 57; Tallon 1992, fig. 54, Nos 171–179; Amirkhuz, Saidi Harsim 2002). Довольно значительное количество золотых и серебряных аксессуаров, найденных случайно или в ходе грабительских раскопок, хранится в крупных музеях и частных собраниях мира (см., например: Tanabe 1993, p. 2, No. 3; p. 98, No. 5).

В ряде случаев мы видим заслуживающие внимания элементы костюмного декора также на моне­тах — золотых царских дариках и серебряных сиклях отдельных сатрапов (см., например: Tanabe 1993, p. 2, No. 3; p. 98, No. 5).

⁴ Предположение о том, что этот ковер сделан не в собственно Персии, а в одной из сатрапий в Западном Туркестане и копирует персидские образцы (см. прежде всего: Böhmer, Thompson 1991, p. 34), пока не сопровождается детальной аргументацией. Но даже в этом случае облик костюма соответствует известному персидскому, и поздняя датировка ковра не будет мешать привлечению его в наших целях.

Множество деталей содержат персидские и греко-персидские печати (см., например: Boardman 1970; 1998). Следует отметить также остатки перекроенной туземцами парадной ахеменидской одежды (Иран в Эрмитаже 2004, № 48) и знаменитый ворсовый персидский ковер⁴ с изображениями большой группы мужчин в парадных одеяниях из кургана 5 в Пазырыке в Горном Алтае (Руденко 1968; Балонов 1991; Böhmer, Thompson 1991).

Общие замечания в связи с изучением костюма ахеменидского Ирана

Персидская империя Ахеменидов (550–330 гг. до н.э.) создала первый в истории человечества по-настоящему роскошный придворный костюм, соединивший в себе достижения и вкусы целого ряда развитых народов (персов, мидийцев и эламитов, в отдельных аксессуарах — вавилонян, египтян и греков). Последние полвека в литературе принято выделять в парадном мужском костюме аристократов «придворный» и «всаднический», которые заметно отличаются по составу элементов (последний комплект п