Глава 1, параграф 2. Европейские скифы

В печатной версии книги данная информация занимает страницы 48-84.

Иллюстрации к статье смотрите на последней страницы статьи.

Европейские скифы

История изучения костюма

Костюм скифов — наиболее полно изученный этнический костюмный комплекс среди ираноязычных народов трех рассматриваемых периодов. Ему посвящено более 40 одних лишь специальных статей, разделов и диссертация. Остается лишь сожалеть, что эта литература (отчасти из-за ее русскои украино­язычности) остается неизвестной подавляющему большинству специалистов вне бывшего СССР, пишущих на «скифскую» тему или обобщающих материалы по костюму иранских этносов, что порождает подчас причудливые суждения и выводы. Вполне естественно, что большой объем опубликованной информации по скифам и большое число высказанных мнений (порой спорных) делают и мой раздел по скифам самым большим из тех, которые посвящены отдельным этносам.

Важную роль в изучении скифского костюма сыграл небольшой доклад М.В. Горелика в 1979 г. на III Всесоюзной конференции по искусству и археологии Ирана, в котором мужской костюм на предметах торевтики «классического» периода был рассмотрен как система в контексте синхронных костюмных комплексов ираноязычных народов (Горелик 1979, с. 32–33; к сожалению, более полно материал доклада был опубликован лишь недавно: Горелик 1997, с. 18–21).

В ряде обобщающих изданий имеются небольшие разделы по скифскому костюму. Первый из них (сохраняющий известную ценность и сегодня) был дан еще П.К. Степановым (Степанов 1915, с. 12–19). Разделы, написанные недавно Л.С. Клочко и автором этих строк, — это, к сожалению, весьма краткие тексты объемом всего от двух до четырех страниц (Kločko 1991; Yatsenko 1992); они недостаточны для сколько-нибудь полного представления о замечательном и исключительно богатом костюмном комплексе скифов-сколотов.

При обилии специальных публикаций единый детальный обобщающий очерк по скифскому костюму еще не создан. Вместе с тем в кандидатской диссертации Л.С. Клочко рассматривался женский костюм (главным образом головные уборы и мелкие костюмные аксессуары) (Клочко 1992а). В ряде статей и тезисов исследовательницы затрагивались отдельно мужская (Клочко 1984) и женская плечевая одежда (Клочко 1992в), костюм женщин-воительниц (Клочко 1996), детский костюм (Клочко 1987; 1993) и обувь (Клочко 1992б). В целом Л.С. Клочко на сегодняшний день проделана основная работа по изучению скифского костюма. Другие авторы касались также поясов, прежде всего — воинских (Манцевич 1941) и прически (Сыромятникова 1983, с.47–48; Rolle 2001).

Традиционно излюбленная тема в публикациях по скифскому костюму — роскошные женские парадные головные уборы, обильно украшавшиеся разнотипными золотыми фигурными бляшками и пластинами с тисненым декором, дорогими яркими тканями примыкающих к ним покрывал и т.п. С них факти­чески началось в 10–20-х годах ХХ в. специальное изучение скифского костюма (Ростовцев 1917; Боровка 1921). Начиная с 70-х годов появилась серия публикаций с реконструкциями уборов из отдельных могил (во многих случаях, из-за отсутствия специальной квалификации и опыта у авторов, — весьма спорными). Для нашей темы более ценны обобщающие работы по отдельным типам головных уборов таких исследовательниц, как Т.В. Мирошина и Л.С. Клочко. Их статьи посвящены башлыкам (Мирошина 1977), цилиндрическим «скифским калафам» (Мирошина 1980; Клочко 1982), конусовидным уборам и тиарам (Мирошина 1981; Клочко 1986), начельным украшениям скифянок и типологически близким многим из них местным греческим (Клочко 1983; Мирошина 1983).

Представляет интерес серия графических и объемных цветных реконструкций скифского костюма по материалам погребений, сделанная, в частности, М.В. Гореликом, Л.С. Клочко и П.Л. Корниенко по материалам Толстой и Казенной Могил, а позже и рядом других киевских и петербургских коллег (см., например: Černenko 1983, pl. G, 2; Kločko 1991, Abb. 5–6; Thrane 1994, S. 38) и особенно — в великолепно оформленной книге З.А. Васиной (Васина 2003, с. 138–172).

²⁷ Рукопись монографии П.Н. Шульца «Скифские изваяния и сарматские антропоморфные стелы» 1975 г. (хранящаяся в архиве ИИМК РАН) осталась неопубликованной.

Отдельные элементы костюма на каменных изваяниях обоих периодов еще в 50-е годы привлекли внимание П.Н. Шульца (Шульц 1976, с. 228)²⁷, позже — В.С. Ольховского (Ольховский, Евдокимов 1994, с. 61–63), но до сих пор не описаны достаточно полно.

Известный интерес для нашей темы имеет анализ отдельных элементов костюма на изваяниях предскифского (киммерийского) времени (так называемые «оленные камни западного ареала») (Ольховский 2001, с. 17–22). Облик костюма «киммерийцев» пытались реконструировать по разнородным единичным изображениям (в том числе на ассирийских и этрусских памятниках) и некоторым женским комплексам так называемой чернолесской культуры В.Ю. Мурзин и П.Л. Корниенко, позже — З.А. Васина и Л.С. Клочко (Скорий 1996, рис. 9, 12; Клочко, Васина 2004, рис. 1–2; Васина 2003, с. 127–135). К сожалению, пока эти реконструкции основаны на схематичных изображениях и весьма скромных (по количеству сохранившихся аксессуаров) костюмных комплектах, поэтому как материал для сопоставления со скифами их следует использовать крайне осторожно.

²⁸ Большая помощь в уточнении ряда микродеталей костюма (по сравнению с прорисовками в публикациях и не очень четкими фото даже в лучших альбомах) на таких хранящихся в Особой кладовой Эрмитажа изделиях, как горит и чаша из Солохи, кубок из Частых курганов, амфора из Чертомлыка и гривна из Куль-Обы, была оказана хранителем этих изделий А.Ю. Алексеевым, который неоднократно делился своими наблюдениями по поводу отдельных предметов. В июне 1993 г. благодаря его содействию мне удалось детально осмотреть названные вещи (а также двуручную чашу из Солохи, пластину из Геремесова кургана и др.).

Большое значение для характеристики костюма «классического» периода имеют изделия так называемой греко-скифской торевтики (см. ниже). Они как историко-культурный источник характеризовались в ряде важных работ (см. прежде всего: Онайко 1976; Раевский 1977; Бессонова 1983; Раевский 1985; Грач 1984; 1986; Алексеев 1994; Raevskiy 1993; Русяева 1998; Трейстер 1998; Савостина 1999). В 1989 г. мною давалась также сводная характеристика костюма на этой категории вещей (Яценко 1993д), которая ныне нуждается в существенных дополнениях и уточнениях²⁸. В ней была среди прочего впервые предпринята попытка выделить региональную и племенную специфику костюма (в связи с устойчивой концентрацией их всего в пяти скоплениях могильников и наличием на изделиях в наиболее крупных из них неоднократно встреченных и уникальных элементов костюма). Поскольку сегодня преобладает мнение об изготовлении таких вещей на Боспоре, немаловажна характеристика местного ювелирного дела (см., например: Онайко 1974; Калашник 1995) и скифо-греческих отношений в Северном Причерноморье в целом (см. прежде всего: Яковенко 1985; Алексеев 1992; 1996; 2003; Марченко 1999).

Исследователей привлекали не только крупные предметы торевтики, но и мелкие штампованные золотые бляшки, обшивавшие края одежд (см., например: Шрамко 1970; Онайко 1976, с. 174–175; Алексеев 1984; Копейкина 1986).

Хотя мелкие аксессуары костюма, как уже отмечалось, не входят в круг моего исследования, в ряде случаев их сочетание с крупными предметами одежды имеет значение. Поэтому следует отметить как общие работы по украшениям Степной Скифии (Петренко 1978), так и серию публикаций по отдельным аксессуарам, таким, как булавки от прически (Петренко 1975), височные подвески головного убора (Бессонова 1983; Березова 1996).

Говоря о нынешнем состоянии исследования скифского костюма, приходится признать, что подлинно комплексное компаративное исследование данных, относящихся к костюму, по материалам четырех основных источников (остатки декора в погребениях, изображения на каменных изваяниях, в аттической чернофигурной вазописи и на золотых/серебряных предметах греко-скифской торевтики) и по двум основным периодам скифской истории пока отсутствует. Ниже оно дается впервые.

Источники

Для ученых вне СНГ скифский костюм ассоциируется, в первую очередь (а часто и исключительно) с опубликованными многие десятилетия назад единичными яркими изображениями скифов на предметах греко-скифской торевтики (конец V — IV в. до н.э.) — синкретической области искусства, связанной с заказами греческим мастерам на воплощение собственно скифских мифоэпических сцен и отдельных персонажей в драгоценных изделиях из золота и серебра. Их сюжеты связаны, в основном, с концептом «смерти-возрождения» (Яценко 1995а; Вертиенко 2010в) и эпизодами героического эпоса (Яценко 2000в; Ермоленко 2008а, с. 27-36). На сегодняшний день издано большое число альбомов и иллюстрированных выставочных каталогов и сводов прорисовок всемирно известных изделий греко-скифской торевтики (многие из них относятся к наивысшим художественным и техническим достижениям ювелиров античности), и один обзор их занял бы немало места (см., например: Манцевич 1976; Schiltz 1994; Higgins 1995). Основные памятники этого круга хранятся в Особой кладовой Гос. Эрмитажа (см., например: Артамонов 1966; Artamonov 1971; Gold der Scythen 1984; Piotrovsky, Galanina, Grach 1986) и в Музее исторических драгоценностей Украины в Печерской лавре (см., например: Древнее золото 1975; Scythian Gold 1992; Gold 1993). Такие изделия отчасти предназначались и для смешанной группы (греко-варварской) элиты Боспорского царства (Бутягин 2009, с. 113).

Яркие, с детально переданным декором и даже кроем одежды, изображения скифов на подобных вещах сыграли большую роль в формировании интереса к скифской истории у научной общественности со второй половины XIX в. Однако они же до сих пор во многом «заслоняют» не менее (а часто и гораздо более) важные для специалиста реальные остатки золотого декора костюма в могилах.

²⁹ Е.А. Савостина предприняла попытку доказать, что, вопреки распространенному мнению, сцена на Трехбратнем рельефе является целиком греческой и по иконографии, и по представленным реалиям, и по отраженным в ней религиозным представлениям (Савостина 1995, с. 110–119) (подобная трактовка вещей, представляющих собой сложный греко-скифский и греко-сарматский синтез в искусстве, долгое время разделялась этой исследовательницей), что, однако, пока не вызвало сочувствия у скифологов и у автора этих строк.

Не многим меньшую ценность представляют каменные надгробные изваяния, созданные самими скифами. Они многократно издавались (см. прежде всего: Ольховский, Евдокимов 1994) и основательно теоретически осмыслены как явление художественной культуры и религиозной сферы (см.: Ольховский 2001). Имеются и каменные рельефы с греко-скифскими сюжетами (Трехбратний курган под Керчью) (Бессонова, Кирилин 1977, рис. 1)²⁹.

С середины XIX в. русскими и украинскими археологами накоплен огромный материал по остаткам костюма в курганных погребениях (обшивки из рядов золотых бляшек, браслеты из бус, размещение при костяке булавок и пряжек). Эти остатки документированы с различной тщательностью и полнотой. К сожалению, наиболее яркие комплексы костюма знати с роскошными обшивками, за редкими исключениями, исследовались между 1830 и 1916 гг., когда методика археологических описаний была еще весьма несовершенной, и сегодня возможность использования этих материалов обычно очень ограничена. При этом многие находки последних лет еще не опубликованы и даже в виде архивных отчетов часто не вполне доступны (по причинам, от меня мало зависящим).

³⁰ По этой и по ряду иных причин рукопись статьи на данную тему «Погребение девочки-скифянки и проблемы палеокостюмологии» была отклонена в 1978 г. журналом «Советская археология».

Первым погребением, где остатки богато расшитого костюма были зафиксированы на уровне современных методик, можно считать захоронение женщины из боковой гробницы в Толстой Могиле (1971 г.) (Мозолевський 1979). В дальнейшем особое внимание скифологов уделялось единственному в Степной Скифии погребению со сравнительно хорошо сохранившимися органическими остатками слоев одежд девочки моложе 10 лет из кургана Вишневая Могила (1976 г.). Привлеченный к реконструкции киевский этнограф Я.П. Прилипко в значительной степени исходил при этом из личного опыта работы с костюмом украинских крестьянок, и его выводы на первых этапах вызвали обоснованные сомнения археологов³⁰. В более поздних версиях он постарался отказаться от жесткой увязки со славянскими образцами (Прилипко, Болтрик 1991). Важна также хорошая сохранность женской могилы в Большом Рыжановском кургане (Клочко 1998).

Не все предметы, расшитые золотыми бляшками или пластинками, привлекали внимание скифологов в равной мере. Чаще всего (с середины XIX в.) их интересовала «более легкая» и эффектная реконструкция роскошных женских головных уборов и парадных поясов обоих полов, в гораздо меньшей степени — кафтанов, штанов и обуви.

Немаловажную роль в разработке данной темы играет довольно значительный корпус сведений греко-римских авторов (хотя по объему и ценности он, конечно, несопоставим с рассмотренной выше подборкой материалов по костюму персов). Среди них заметно выделяется знаменитый «скифский логос» в книге IV «Истории» Геродота Галикарнасского. Весьма интересны отдельные свидетельства из «Историй о животных» Аристотеля, «О воздухе, воде и местностях» Гиппократа, "Жизнеописаний" Клеарха Солийского, словарей Гесихия и Юлия Полидевка, «Токсариса» Лукиана, сокращенной Юстином «Истории» Помпея Трога и отчасти — отдельных замечаний из других сочинений (см. сводку: Латышев 1890–1904). Замечу, что не все письменные сведения, относящиеся к данной теме, привлекли на сегодняшний день внимание исследователей.

Общие замечания в связи с изучением костюма скифов архаического и «классического» периодов

Этногенез различных групп европейских скифов (одного из самых знаменитых народов древности и первого детально охарактеризованного письменными источниками на территории бывшего СССР) до сих пор вызывает острые разногласия специалистов-скифологов (см. прежде всего: Куклина 1985; Мурзин 1990; Алексеев 1992; Исмагилов 1993; Международный… 1994; Алексеев 1996; 2003; Петрухин, Раевский 1998). Столь же неясны пока обстоятельства появления в VIII или VII в. до н.э. первых групп скифов на Северном Кавказе и Украине, их прародина. Некоторые авторы не исключают и проникновение новых групп восточных кочевников к рубежу V–IV вв. до н.э. (см., например: Яйленко 1989; Исмагилов 1991). Не вполне выяснены и причины гибели Великой Скифии в начале III в. до н.э. (усыхание климата? угасание династии и смуты? набеги сарматов? все это, вместе взятое?). Во второй половине III в. до н.э. группировка скифов сохранилась лишь на западе их былых владений – в Приднестровье (Яровой, Четвериков, Субботин 1997; Четвериков 2002). Сам этноним «скифы» не являлся, возможно, их самоназванием, а был заимствован греками от других европейских «варваров» (Абаев 1965, с. 25).

³¹ А.П. Медведев предполагает сохранение части раннескифского степного населения на севере — в донской Лесостепи, где известны и его «царские» курганы (Мастюгино, Дуровка) (Медведев 1999, с. 126–127). Однако здесь надежно документированы и элементы костюма «классической» скифской степной элиты — наплечные украшения («сеточки») и др.

Сегодня в литературе существуют две основные концепции, объясняющие перемены в культуре Скифии на рубеже VI–V вв. до н.э. До недавнего времени господствовало мнение об эволюционном характере этих перемен при этническом единстве кочевников Степной Скифии в течение VII–IV вв. до н.э. (ср. новейший вариант: Петрухин, Раевский 1998, с. 78 и сл., 99). Во второй половине 80-х годов А.Ю. Алексеевым (Алексеев, 1987а; 1987б), а затем К.К. Марченко и Ю.А. Виноградовым была предложена и другая трактовка. Изменения связываются ими с миграцией из Западного Туркестана новой волны «скифов», которую могли стимулировать последствия похода Кира II на массагетов в 530 г. до н.э. и дальнейших столкновений с номадами. При этом в Скифии предполагается воцарение династии Ариапифа и, возможно, сохранение части населения, описанного в этнокарте Гекатея Милетского, в Древней Скифии (Северо-Западное Причерноморье, граничащее с Балканским полуостровом?)³¹. Вообще, «новые» (?) скифы как минимум с 495 г. до н.э. активно действовали во Фракии, а также на границах греческого Боспора и Ольвии (Marchenko, Vinogradov 1989, p. 807–808; Алексеев 1992, с. 108–116; 2003, с. 168–193).

Обе версии все еще имеют ряд уязвимых сторон и нуждаются в дополнительной аргументации. Одним из важных и надежных средств проверки гипотезы о миграции в конце VI в. до н.э. могло бы стать сопоставление по обоим периодам такого важнейшего этнопоказателя, как костюм. На этом пути имеется ряд трудностей. Костюмный комплекс «классического» периода (V–IV вв. до н.э.) сегодня относительно неплохо изучен. Высказывалось мнение, что в общеиранском костюмном комплексе ахеменидо-скифского времени он наиболее близок таким оседлым этносам Западного Туркестана, как согдийцы и хорезмийцы (Горелик 1979, с. 33; 1997, с. 21). Однако материал архаического периода, документированный, как считается, неизмеримо скромнее, почти не привлекал внимание специалистов. Причем, как правило, мы имеем изображения именно «переходного» периода рубежа VI–V вв. до н.э., которые, в случае справедливости версии А.Ю. Алексеева, в принципе могут относиться как к «более ранним скифам», так и к более поздним восточным мигрантам.

Многие специфически скифские детали костюма на предметах греко-скифской торевтики сегодня достоверно выявлены на собственно скифских каменных изваяниях и в контурах бляшечных обшивок плечевой одежды и головных уборов (см., например: Мирошина 1980, с. 42, 44; 1981, с. 59; Клочко 1984, с. 64–67; Яценко 1993д, с. 305; Ольховский, Евдокимов 1994, с. 61–63; Yatsenko, in print). Показательно, что все мифоэпические сюжеты на греко-скифской торевтике, найденной в Лесостепи, не самостоятельны, а повторяют таковые на прилегающих степных территориях (соответственно — на левои правобережье Днепра) (Яценко 1993д).

Серьезной проблемой является до сих пор определение границ собственно скифского этноса V–IV вв. до н.э. — федерации трех племен сколотов у Геродота. Многие ученые толкуют этноним «скифы» весьма расширительно, относя его к ряду полукочевых и оседлых земледельческих этносов Лесостепи (которых Геродот по происхождению и языку недвусмысленно отделял от сколотов). Этнических скифов часто видят также в памятниках Кавказа V–IV вв. до н.э. (несмотря на ясные указания того же Геродота о том, что к востоку от Крыма и низовий Дона скифы не обитали, а лишь совершали набеги в район устья Кубани (Her. Hist. IV. 20–21, 28). Вместе с тем материалы ряда могильников в Лесостепи и на Северном Кавказе (Прикубанье) позволяют допустить как просачивание сюда небольших групп политически влиятельных скифов, так и значительную скифизацию быта и костюма знати аборигенных племен и прямое политическое подчинение ее скифам (по сведениям источников, прикубанские меоты «им подвластны»). Поэтому, например, остатки нашивных украшений головных уборов в могилах Прикубанья IV в. до н.э. (Карагодеуашх, Марьевская, малый курган в Курджипсе и др.) не следует торопиться связывать со скифским этносом (ср.: Мирошина 1977, с. 91–92; 1981, с. 58–59).

Исследователи часто пишут о «костюме Скифии» классического времени в целом, но такой подход вызывает много возражений. На практике все остатки костюмного декора в могилах не только Степи, но и Лесостепи описываются как «скифские». Это происходит несмотря на то, что многие элементы костюма последнего региона явно не имеют аналогов в Степи [см., например, обшивку груди платья в кургане 4 в Новоселках (ср.: Мирошина 1981, рис. 1, в), скалывание плечевой одежды на груди двумя булавками, браслеты на ногах (Клочко 1992а, с. 12, 16) и т.д.].

Исходя из задач книги, я являюсь сторонником максимально осторожного привлечения материалов «спорных» территорий. Это лучше делать в тех случаях, когда аналогичные элементы надежно документированы в собственно сколотской украинской Степи. Я также противник превращения этнонима «скифы» (как это делают многие римские и более поздние авторы вплоть до современности) в макроэтноним и суперэтноним, при котором он теряет реальное этническое содержание: «скифы верховьев Хуанхэ», «скифы Горного Алтая» и т.п.

В ограниченных рамках монографии я не располагаю физическими и техническими возможностями дать единое подробнейшее, максимально полное описание всего огромного объема материалов по костюму скифов обоих периодов, которые в настоящее время далеко не полностью опубликованы и даже доступны для лиц, не являющихся авторами раскопок.

Поэтому я решил сконцентрировать свое внимание на наименее изученных аспектах проблемы: на костюме, представленном на каменных изваяниях, на персонажах афинской чернофигурной вазописи рубежа VI–V вв. до н.э. (см. также: Yatsenko, in print) и в целом — на костюме архаического периода. Вместе с тем отсутствие единого детального очерка скифского костюма «классического» времени заставляет меня попытаться дать новый вариант такой характеристики. Читатель должен ясно осознавать ее неизбежную неполноту: она является лишь статистически представительной выборкой. При этом я попытаюсь дать оценку большой серии недавних очень интересных статей Л.С. Клочко и ряда других авторов и скорректировать свои собственные более ранние выводы по изображениям на предметах торевтики «классического» периода.

В последние три десятилетия исследователи уделяли много внимания предполагаемой семантике геометрических, растительных, зооморфных и антропоморфных изображений на золотых бляшках и пластинах женских головных уборов. Эта очень сложная и спорная тема, находящаяся почти исключительно в области догадок (см. прежде всего: Раевский 1985, с. 158–177; Маразов 2001, с. 371–405), лежит вне рамок моего исследования; я не берусь сегодня проверить их выводы.

nextpage

1.2.1. Костюм скифов архаического времени (VII–VI вв. до н.э.)

Костюм, изображенный на скифских надгробных изваяниях и торевтике из погребений VII–VI вв. до н.э.

Мужской костюм данного времени документирован, прежде всего, серией изваяний. Однако в отличие от В.С. Ольховского (Ольховский, Евдокимов 1994, с. 62) я полагаю, что среди ранних известных изваяний есть одно бесспорно женское. Речь идет о стеле из Мескетов в Чечне (там же, № 145; ил. 84), где, видимо, изображены на разных концах лежащие «валетом» покойные супруги. У жены представлены очень крупные висящие груди, сзади свисает очень широкий и сравнительно короткий прямоугольный накосник из ткани, который у иранских народов никогда не документировался у мужчин (рис. 22, 14).

Из изделий торевтики особый интерес представляют два золотых предмета. Прежде всего, это знаменитая секира из могильника Келермес, на обухе которой изображен мужской персонаж с ритуальной миниатюрной секирой же в руке (Раевский 1985, рис. 9; Кисель 1997, рис. 2, 3). Женский персонаж представлен пока лишь на щитке перстня Аргота («перстень Скила»), изготовленного в Ольвии (Виноградов 1980, c. 107 и сл.) на переломном (?) для Скифии рубеже VI–V вв. до н.э. Изображена сидящая на троне богиня, держащая в руках зеркало и лист клена («винограда»); два листика украшают трон. Ее сармато-аланский аналог (богиня с большим листом в руке) в I–II вв. н.э. представлен на медальонах из могильника Бельбек IV в Юго-Западном Крыму (Яценко 1992г, с. 76; рис. 2, 6).

Высказывалась версия, что здесь изображен мужской персонаж, а точнее — греческий Дионис-Загрей (Кузнецова 1986, с. 4 и сл.), с аргументацией которой пока нельзя согласиться по нескольким причинам. Во-первых, обходится вниманием костюм персонажа: он не имеет ничего общего с греческим, но специфичен для ряда иранских этносов древности. Во-вторых, ключевым для исследовательницы является утверждение, что богиня-женщина с зеркалом не упоминается в текстах иранских народов, а это не совсем верно. Достаточно, например, вспомнить образ богини, дочери Солнца, небесной девы Ацирухс/Агунды в осетинском нартском эпосе в эпизоде, связанном с будущим браком (Нарты 1989, с. 261). В-третьих, не учитывается то, что в искусстве других иранских народов (персы, кушаны, согдийцы) с зеркалом изображались только женщины-богини. Костюм богини чрезвычайно оригинален, он ни одним из своих элементов не похож на более поздние образцы V–IV вв. до н.э. и поэтому может быть связан еще с «архаическими» скифами.

Из предметов парадного костюма в погребениях основной интерес представляют сохранившиеся украшения головных уборов и начельных украшений обоих полов.

Плечевая одежда

Она у мужчин и женщин представлена лишь распашными вариантами.

Мужская плечевая одежда

Кафтаны

На ранних каменных статуях (здесь и далее их нумерация дана по: Ольховский, Евдокимов 1994) можно обнаружить ряд деталей кафтанов, ранее не привлекавших внимания. Наиболее интересен халат статуи из с. Ольховчик (№ 81) с пришивным стоячим воротом, который на спине имеет овальный выступ вверху и треугольный внизу. Он наглухо застегнут (рис. 22, 7–8). На изваянии из Прохладного (№ 147) подол имеет по краю выступы в виде треугольных зубцов (рис. 22, 6) (см. об этом элементе главу 2.1). На подпоясанном кафтане всадника с серебряного ритона из Келермеса, сделанного по скифскому заказу во 2-й пол. VII в. до н.э. (Максимова 1956) ясно видим по бортам декор из полоски зигзага (как и на полосках штанов); см. ниже кафтан с тем же декором на одном из афинских изображений (рис. 23, 26).

Халаты

³² По мнению В.А. Киселя, «рубаха» персонажа орнаментирована «елочным узором, как на урартских изображениях». Однако на деле в нашем случае речь идет именно о четырех крупных «деревьях» по периметру подола, что имеет аналогию в костюме многих народов Евразии (особенно — в женском). Этот исследователь признает также, что головной убор и обувь персонажа — не ближневосточного, а кочевого происхождения (Кисель 2003, с. 44).

Мужская фигура в Келермесе передана строго в профиль. Однако можно предпожить, что верхняя распашная одежда до середины голеней (халат) (ср.: Ильинская, Тереножкин 1983, с. 74) носилась, вероятно, наглухо застегнутой (в связи с этим В.А. Кисель склонен считать ее нераспашной рубахой). Она была декорирована на подоле парой крупных «мировых деревьев» на каждой полке (рис. 22, 5); такая декоративная схема до XX в. сохранялась на мужских кафтанах ираноязычных белуджей, у которых считалась оберегом (Гафферберг 1970, с. 87; рис. 13, 1)³².

Женская плечевая одежда

На богине с перстня Аргота надет широкий распашной кафтан с короткими (до локтей) рукавами (рис. 22, 15).

Головные уборы

Тип 1. Этот убор на изваяниях, известный почти исключительно на Северном Кавказе (№ 78, 126, 149) (рис. 22, 1), после ряда работ В.С. Ольховского было принято считать лишь достоверным изображением боевого шлема так называемого кубанского типа — с острым тонким валиком-гребнем надо лбом и пластинчатой металлической бармицей ниже тульи (Бокий, Ольховский 1994; Ольховский, Евдокимов 1994, с. 67). Однако трактовка В.С. Ольховского убедила не всех скифологов. Так, И.В. Яценко задалась вопросом: не являются ли эти изображения на деле «воспроизведением таких же кожаных башлыков»? (Яценко 1997, с. 169).

Действительно, для подобных сомнений можно найти самые серьезные основания. В Западном Предкавказье (где обнаружены почти все изображения «шлемов») еще в раннем средневековье, в VIII–IX вв. у ираноязычных аланов широко бытовал сшитый из ткани башлык, во всех деталях конструкции и декора соответствующий образцам на изваяниях (см., например: Мощевая Балка: Иерусалимская 1992, № 29; рис. 5). Он также имеет широкие лопасти с низом из полосатой ткани, застегиваемые на пуговку; общий контур его также шлемовидный, а узкий шишак изготовлен из деревянной палочки, обтянутой золоченой кожей. Заметим также, что изображения гребня есть лишь на одном (и при этом — самом схематичном) изваянии из ст. Манычской, где отсутствуют полосы в нижнем ярусе (Яценко 1997, рис. 1, 2); видимо, это и есть подлинное изображение шлема кубанского типа.

Итак, на мой взгляд, здесь обычно изображен не шлем, а шлемовидный кожаный или войлочный башлык особого типа. Его боковые лопасти, покрытые декором (?) из горизонтальных полос, плотно огибают подбородок, т.е., видимо, завязаны под ним.
Тип 2. Головной убор мужчины из Келермеса представляет собой ор�